Нина: Привет, Андрей. Большое спасибо, что нашёл время пообщаться. Ты — украинец из Восточной Слобожанщины, сооснователь движения «Восточная Слобожанщина», участник ЄУІЗ. Думаю, нашим читателям будет интересно узнать о тебе немного больше — в той мере, в какой это не создаст для тебя угрозы. Чем ты занимался, где учился, и когда начал интересоваться историей?
Андрей: Отчество линии мои предки — это восточнослободские украинцы из села Ольховатка в Воронежской области . Когда-то оно называлось «Слобода Ольховатка», или на украинском – « Ольховатка ». Я сам родился не там, но мое корни — оттуда . В детстве иногда приезжал туда , хотя , к сожалению, не очень часто — более 200 километров от Воронежа. Все равно эта местность всегда была мне близкая , и уже тогда у меня формировалось ощущение определенной идентичности — восточнослободской , восточнослобожанской.
Нина: Можешь чуть подробнее объяснить, что для тебя означает восточнослобожанская идентичность?
Андрей: Я с детства интересовался своим происхождением. Часто расспрашивал бабушку и отца о предках. Меня удивляло, что язык, на котором говорят в Вильхуватке, не похож на русский. Уже тогда я понимал, что мы — не русские в этническом смысле. Эти отличия языка и культуры были заметны даже ребёнку.
Нина: А язык, на котором твоя бабушка говорила с тобой в детстве — это был диалект украинского или русского?
Андрей: Украинского. Именно украинский язык, хоть и в местном варианте — восточнослобожанском диалекте.
Нина: когда ты начал серьёзно интересоваться историей?
Андрей: Это было где-то в 2016–2017 годах. Тогда мне впервые попались труды Аркадия Животко. Сейчас уже точно не помню, как именно я на них наткнулся — возможно, искал что-то о украинцах Воронежчины. И с тех пор начал глубже погружаться в эту тему.
Нина: Что тебя подтолкнуло к этим поискам?
Андрей: Большое влияние оказало заявление путина, когда он начал продвигать идею, что якобы все украинцы — это этнические русские. Меня это возмутило. Я вспомнил о своём происхождении и захотел разобраться глубже — кто я, кто были мои предки и какова на самом деле наша история.
Нина: Как ты осознал, что ты — украинец?
Андрей: К сожалению, мой путь к осознанию себя украинцем шёл вопреки словам моих родителей. С бабушкой мы эту тему никогда не обсуждали — за исключением того, что я знал о своих корнях. А вот с отцом говорили. Он сказал: «Мы не украинцы, не русские — мы хохлы». В его детстве они так себя и называли. Его друзья, с которыми он вырос в селе, тоже так себя идентифицировали — хохлы. То есть это была какая-то странная идентичность — ни украинцы, ни русские, а нечто отдельное. Он также рассказывал, что до переезда в Воронеж, когда поступал в институт, практически не знал литературного русского языка. В селе они общались между собой на восточнослобожанском диалекте. Уже в Воронеже он выучил русский — на литературном или техническом уровне. Но осознанного понимания, что он украинец, у него не было.
Тем не менее, у него были книги на украинском — произведения Гребёнки и других авторов. Были книги и о Несторе Махно, и о Роксолане. Чувствовалась подсознательная тяга к украинскому, но она так и не оформилась у него в чёткое понимание, кто он по происхождению, по ментальности. Сейчас немало людей, которые не отождествляют себя ни с украинцами, ни с русскими. У них такая размытая идентичность.
Нина: Как ты думаешь, может ли это быть последствием репрессий за украинское происхождение, которым подвергались жители Восточной Слобожанщины? Возможно, человек сам лично не сталкивался с преследованиями, но это пережили его родители, бабушки и дедушки. И он уже неосознанно не хочет отождествлять себя с тем, что может снова стать причиной гонений. Это своего рода генетическая память — когда за украинское слово, за саму мысль, людей задерживали, преследовали, арестовывали. Причём не только в советское время, но ещё при Российской империи.
Андрей: Согласен. Но влияли не только сами репрессии, а и длительный постоянный риск. Человек живёт, скажем, в своём селе, общается на украинском языке. А потом едет по делам в большой город — например, в Воронеж. А там его начинают травить за то, что он говорит «на какой-то деревенской, сельской мове». И он чувствует это унижение. Через некоторое время, живя в городе, он начинает подстраиваться под местные, русские правила.
А когда возвращается в село, уже ощущает себя внутренне раздвоенным — вроде бы и не совсем украинец, и не совсем русский. Идентичность размывается. Это результат не только жёстких репрессий разных эпох, но и долгой русификации. Похожий путь, кажется, прошёл и Александр Васильевич Никитенко — он родом с территории нынешней Белгородской области, которая тогда входила в Воронежскую губернию.
Он вспоминал, как в детстве переехал учиться в Воронеж и сталкивался с поверхностным, снисходительным отношением к себе — из-за языка, из-за своей украинской манеры поведения. И ему, по сути, пришлось ломать свою идентичность, чтобы адаптироваться к другой среде.
Нина: Ты уже давно собираешь исторические материалы о Восточной Слобожанщине. Что тебя больше всего удивило в этой работе?
Андрей: Восстания против советской власти. В частности, восстания среди этнических украинцев юга Воронежчины — например, в Острогожском округе — против раскулачивания, против политики колонизации, против военного коммунизма. Долгое время я думал, что сопротивление было в основном политическим — через обращения к украинским властям. Но позже наткнулся на свидетельства, что сопротивление было и вооружённым — люди брались за оружие и убивали красных оккупантов в своих селах.
Нина: До каких лет это продолжалось?
Андрей: Восстания в поддержку УНР происходили с 1917 по 1919 годы. Многие наши земляки потом воевали в армии УНР и в армии Украинской Державы Скоропадского. Восстание, известное как Колесниковщина, длилось до 1924–1925 годов — это было мощное движение. А локальные акции сопротивления продолжались и во время коллективизации — в конце 1920-х – начале 1930-х годов. Это то, что мне известно. Я уверен, что множество ценных документов до сих пор хранятся в архивах воронежского ФСБ, к которым мы пока не имеем доступа. Думаю, если бы когда-нибудь их удалось изучить — мы бы открыли много неожиданного и важного.
Нина: Как давно ты переехал в Украину и что стало причиной?
Андрей: Постоянно живу в Украине с 2017 года. До того бывал надолго — так сказать, «наездами». Главная причина — у моей жены были серьёзные проблемы в так называемой «ЛНР». Она уехала из Луганска, а я — из рашки, из Мордора. Мы решили жить вместе. Это и стало главной причиной. Но в то же время я уже тогда понимал, что моя протестная деятельность в 2016–2017 годах показывает: я слишком близко к тюрьме в россии. Было несколько задержаний, допросов. И стало понятно, что надо бежать.
Нина: Когда ты решил стать добровольцем?
Андрей: В начале полномасштабного вторжения мы с женой находились в Луганской области, в городе Рубежное. Уже в середине марта 2022 года стало ясно, что город будет оккупирован — в центр вошли российские войска. На следующий день после этого мы выехали в Днепр. Там я зарегистрировался как внутренне перемещённое лицо, пришёл в военкомат — где-то в апреле или мае. Но меня не взяли: из-за российского гражданства сказали: «Извини, не можем принять».
Об Украинской добровольческой армии (УДА) я узнал осенью 2022 года. Тогда я пообщался с Сергеем Василюком — солистом группы «Тінь Сонця». Мы были знакомы и раньше. Я как-то задал ему вопрос, и он познакомил меня на одном из своих концертов с командиром одного из подразделений УДА. И меня приняли. С декабря 2022 года я официально в составе Украинской добровольческой армии.
До этого я пытался обратиться и в «Правый сектор», но из-за бюрократии и наличия у меня российского гражданства не получилось.
Нина: В УДА тебя оформили официально как добровольца?
Андрей: Да, здесь я уже прохожу официально. У меня есть удостоверение. Мы — официальный подраздел.
Нина: Может ли сейчас украинец с российским гражданством по рождению вступить в УДА?
Андрей: Может — после проверки.
Нина: Как определялась твоя должность в подразделении?
Андрей: Заниматься БПЛА-дронами получилось естественным образом. Я раньше летал на «Мавиках» и хорошо разбирался в этой технике. Тогда они были самыми распространёнными, многие использовали их. Это и подсказало, чем я могу быть полезен. Сейчас, конечно, дронов намного больше и они разнообразнее, но тогда это была важная компетенция.
Нина: Как ты считаешь, есть ли в Украине действенные миграционные механизмы помощи этническим украинцам с гражданством россии, которые вынуждены бежать из-за своей украинской идентичности и угроз уголовных дел или международного розыска? Есть ли что-то подобное?
Андрей: К сожалению, с реально работающими механизмами для украинцев из Воронежской или Белгородской областей я не сталкивался. Мне кажется, что таких механизмов в Украине на данный момент просто нет.
Нина: А как ты думаешь, если бы такие механизмы существовали — это могло бы повлиять на самоидентификацию, на желание помогать Украине?
Андрей: Конечно. Такие механизмы обязательно должны быть. В идеале — они должны были появиться ещё с 2004 года для украинцев, проживающих на этнических украинских землях, которые теперь находятся в составе так называемой рф. Люди, чувствующие себя украинцами, должны знать, что Украина о них помнит. Тогда бы они охотнее помогали сейчас — во время войны. Осознавая, что они — не чужие.
Что в случае угрозы их не бросят. Что хотя бы по факту преследования в россии, Украина признает за ними право на защиту — на статус беженца. Думаю, если человека в россии дискриминируют по национальному признаку, он должен иметь право на упрощённую процедуру получения убежища в Украине.
Но тут снова упираемся в проблемы с ГМС — Государственной миграционной службой, особенно до 2022 года. Было много случаев, когда люди приезжали в Украину с документами о преследованиях в рф, обращались за статусом беженца, а им говорили: «Наверное, вы сами что-то натворили. Такого быть не может — россия же демократическая страна». Такие ответы действительно давались. Это было очень распространённое явление до 2022 года.
Нина: То есть даже после аннексии Крыма считалось, что россия — демократическая страна?
Андрей: Да.
Нина: Как ты отнесёшься к появлению новой страны — Восточная Слобожанщина — в случае распада рф?
Андрей: Абсолютно положительно. Если такая страна появится — Восточная Слобожанщина — она должна быть в тесном союзе с Украиной и гарантировать этническим украинцам право на родной язык, культурную самобытность и другие национальные права. Возможно, она войдёт в состав Украины на правах автономии. А может, будет независимым государством.
Нина: А какой смысл быть в составе Украины, если можно говорить о создании отдельного государства для восточнослобожанских украинцев? Тем более, каждое государство, признанное ООН, имеет свой голос. Зачем входить в состав Украины, если можно сохранять союзнические отношения, но оставаться самостоятельным?
Андрей: Это, например, на тот случай, если москва вдруг снова решит оккупировать эти территории.
Нина: Но ведь для этого достаточно договоров о военном сотрудничестве. Не обязательно быть в составе другого государства. Новое государство может заключить договор с Украиной о военном и экономическом союзе. Какая практическая польза от вхождения в состав? Честно говоря, я не вижу ни одного плюса. Только минусы.
Смотри, во-первых, в составе Украины Східна Слобожанщина не будет иметь своего голоса в ООН. А если бы это были два дружественных государства — Украина и Східна Слобожанщина — то это были бы два голоса, что выгодно обеим. Во-вторых, если территория, которая ещё не признана большинством государств, сразу войдёт в состав Украины, то это может помешать самой Украине — например, стать членом ЕС. Ведь некоторые страны Европейского союза могут не признать этой интеграции, и это станет препятствием для вступления Украины.
Как показывает практика, новые государства не признаются сразу — сначала признают несколько стран, потом ещё кто-то, постепенно. Этот процесс может длиться 10–20 лет. Поэтому, на мой взгляд, выгоднее создать независимое государство, которое будет максимально близким к Украине, союзным, с тесным экономическим, культурным и военным сотрудничеством.
То есть это всё равно будет близкое Украине государство, но статус отдельного государства выгоднее и для самой Східної Слобожанщини, и для Украины.
Андрей: Это действительно тоже неплохой вариант!
Нина: Спасибо тебе за беседу.
Андрей : И тебе спасибо!
Нина Беляева
