Героев у чеченского народа всегда было достаточно.
Чего чеченцам действительно не хватает — так это восстановленной системы национальной памяти.
И, возможно, именно поэтому народ, переживший столько трагедий, до сих пор остаётся разорванным в понимании собственной истории.
У чеченского народа никогда не было недостатка в героях.
История чеченцев переполнена примерами сопротивления, самопожертвования, достоинства и готовности защищать свою землю даже тогда, когда шансов почти не оставалось.
Героизм никогда не был дефицитом чеченского народа. Дефицитом оказалось другое — способность сохранить, собрать и передать память о пережитом следующим поколениям. Потому что подвиг народа живёт не только в моменте сопротивления. Он живёт и тогда, когда народ умеет сохранить память о своих героях, трагедиях и собственной истории.
Герои были во времена древних нашествий.
Герои были в эпоху разрушительных походов на Кавказ.
Герои были в Кавказской войне.
Герои были во время депортации 1944 года.
Герои были в Первую и Вторую чеченские войны.
Герои были среди тех, кто уходил в горы, теряя дома, семьи и целые сёла.
Герои были среди тех, кто погибал, но не соглашался жить без достоинства.
Проблема чеченцев никогда не заключалась в нехватке героизма.
Проблема в другом.
У чеченцев до сих пор не сформирована полноценная система национальной памяти.
Не отдельные воспоминания.
Не отдельные даты.
Не эмоциональные всплески после трагедий.
А именно система:
— архивов,
— сохранения свидетельств,
— народной исторической базы,
— передачи памяти следующим поколениям,
— сохранения родовых историй,
— общей исторической линии народа,
— признанных символов памяти и единства.
Сегодня главным символом трагедии для чеченцев остаётся депортация 1944 года.
И это справедливо.
Но трагедия чеченского народа не началась в 1944 году.
История давления на Кавказ и на чеченские земли продолжается столетиями.
Ещё задолго до Кавказской войны через Кавказ проходили:
— татаро-монгольские нашествия,
— походы Темирлана,
— разрушительные войны между государствами и империями,
— карательные походы,
— борьба за контроль над равнинами и горными проходами.
Во времена монгольских нашествий Кавказ пережил огромные разрушения. Позже походы Темирлана вновь принесли уничтожение поселений и массовую гибель людей.
Затем пришли новые эпохи войн:
— противостояния XVI–XVII веков,
— продвижение Российской империи на Кавказ,
— Кавказская война,
— уничтожение аулов,
— вытеснение населения в горные районы,
— советские репрессии,
— депортация,
— войны конца XX века.
Многие равнинные чеченские поселения были уничтожены полностью. Люди уходили в горы не от хорошей жизни, а ради выживания.
Фактически история чеченцев — это история народа, который столетиями вынужден был не просто жить, а выживать.
Но особая трагедия чеченского народа ещё и в том, что вместе с людьми уничтожалась сама память о них.
Многие народы сохраняли свою историю в государственных архивах, библиотеках, университетах, музеях, семейных собраниях и письменных хрониках.
У чеченцев значительная часть собственной истории оказалась уничтоженной вместе с войнами, сёлами и поколениями людей.
Во многом история чеченцев сегодня сохранилась именно в архивах тех государств и империй, которые сами вели войны на Кавказе.
Это один из самых тяжёлых исторических парадоксов.
Народ нередко вынужден узнавать собственную историю из документов своих противников.
Мы помним 1944 год, когда после депортации уничтожалось и сжигалось всё, что оставалось в чеченских домах и селениях.
Мы помним, как в начале Первой чеченской войны одними из первых были уничтожены чеченские музеи.
Мы помним 1930-е годы, когда у чеченцев массово изымались старинное оружие, кинжалы древних мастеров, родовые реликвии, предметы, передававшиеся поколениями.
Мы помним и более ранние эпохи, когда вместе с уничтожением аулов исчезали семейные рукописи, родовые предания, старые башни, следы поколений, память о происхождении семей и селений.
Когда народ столетиями живёт на грани выживания, между жизнью и архивом человек почти всегда выбирает жизнь.
Это естественно.
Спасая детей, семьи и сам народ, люди не всегда могли спасти документы, реликвии, рукописи, старые записи и предметы памяти.
Поэтому чеченский народ оказался в трагическом положении: он сумел сохранить сам себя, но значительную часть собственной исторической памяти сохранить не успел.
Уничтожению подвергалась не только память в документах.
Под ударом оказывалась и сама материальная память чеченского народа.
Чеченские башни — один из главных символов исторического существования народа на Кавказе — столетиями уничтожались войнами, карательными экспедициями и выселениями.
Часть башен была разрушена ещё во времена Кавказской войны. Многие были уничтожены в период царской колониальной политики. Новые разрушения пришли в советское время, особенно после депортации 1944 года.
Даже в начале XX века существовали специальные военные подразделения, занимавшиеся разрушением горных башенных комплексов и укреплений.
Новые утраты произошли и во время последних чеченских войн.
Многие исторические объекты подвергались разрушению уже в ходе боевых действий. Часть древних архитектурных сооружений разбиралась и использовалась как материал для военных укреплений, блокпостов, ограждений и оборонительных позиций.
После первой войны, когда я ездил по горным районам и снимал древние башенные комплексы, на многих объектах ещё оставались следы авиационных и ракетных ударов.
На моих фотографиях были зафиксированы последствия обстрелов:
— повреждённые башни,
— разрушенные стены,
— воронки вокруг архитектурных комплексов,
— следы прямых попаданий по древним сооружениям.
Во многих местах было видно, что удары приходились не только по территории вокруг башенных комплексов, но и непосредственно по самим историческим объектам.
Вместе с башнями исчезали древние символы, каменные знаки, следы старых эпох, элементы мировоззрения народа и родовая память.
Часть таких знаков сохранилась до сих пор. Но огромная часть была утрачена вместе с разрушением башен и селений.
Летом 1999 года, ещё до начала второй войны, мне довелось ходить по чеченским горам и фотографировать древние башни и старую архитектуру Чечни. Фотографии тогда ещё были плёночными, а не цифровыми.
Идея этой работы возникла у меня ещё до войны: собрать и сохранить изображения древней чеченской архитектуры и со временем выпустить отдельный архитектурный альбом.
Этой идеей я поделился с чеченским историком Русланом Арсанукаевым.
Он поддержал эту работу, и мы договорились совместно подготовить будущий альбом: я занимался фотосъёмкой древней архитектуры, а Руслан должен был подготовить исторические и научные пояснения к фотографиям.
Мы вместе ездили в горы, осматривали башенные комплексы, обсуждали историю и происхождение различных сооружений.
За это время было отснято огромное количество материала — десятки плёнок, на которых были зафиксированы древние башни, разрушенные комплексы, старые каменные сооружения, петроглифы, магические знаки и следы древней архитектуры Чечни.
Часть фотографий я тогда проявил лишь для проверки качества снимков.
Именно эти фотографии случайно оказались за пределами Чечни — и поэтому сохранились.
Основной же архив — около 40–50 плёнок, на которых были тысячи фотографий, — я оставил на хранение у родственников.
Я тогда сказал им одну фразу:
«На этих фотографиях больше исторической архитектуры, чем живых людей».
Я понимал, что впереди война. Понимал, что многие башни и исторические объекты могут быть уничтожены. Поэтому просил сохранить этот архив любой ценой.
Но позже начались зачистки.
Люди жили в страхе.
И родственники, опасаясь обысков и возможных последствий, уничтожили эти плёнки.
Тысячи фотографий были просто спущены в туалет.
Так исчез ещё один архив чеченской памяти.
Из всего архива удалось сохранить чуть более ста фотографий, случайно оказавшихся за пределами Чечни ещё до начала второй войны.
Тогда особенно остро ощущалось: чеченские башни — это не просто камень.
Это память народа, превращённая в архитектуру.
В чеченской исторической памяти сохранился и образ национального котла — Къоман мухар, связанного с народными собраниями и символикой единства чеченского народа.
По преданиям, этот большой котёл использовался во время собраний Мехк-Кхел в исторической области Нашха, где представители чеченских тайпов собирались для обсуждения общих вопросов, примирения конфликтов и принятия решений, касавшихся всего народа.
Сам котёл воспринимался не просто как бытовой предмет.
Он символизировал:
— единство тайпов,
— общую судьбу народа,
— братство,
— коллективную ответственность,
— идею общего чеченского дома.
По отдельным историческим сведениям и сохранившимся преданиям, на котле были выбиты названия чеченских тайпов, а сам он хранился как особая народная реликвия.
Согласно народным рассказам, древний котёл был уничтожен в XIX веке в период Имама Шамиля.
Насколько точно все детали этих преданий совпадают с полной исторической реконструкцией — вопрос для дальнейшего исследования.
Но здесь важно другое.
Даже сам факт сохранения памяти о подобном символе показывает, что у чеченцев существовали собственные формы народного объединения, коллективного совета и общей ответственности задолго до современных политических систем.
Трагедия состоит ещё и в том, что вместе с войнами, выселениями и разрушением башен исчезали не только люди и архитектура.
Исчезали и символы народного единства.
Позже часть этой работы всё же удалось сохранить.
В 2004 году, когда война ещё продолжалась, Руслан Арсанукаев издал в Париже книгу о чеченских петроглифах, древних символах и архитектурном наследии Чечни. Книга вышла на французском и русском языках.
Как указано в самом издании, проект был поддержан Министерством культуры Франции, мэрией Парижа, Министерством иностранных дел Франции и организацией France Libertés.
В этой книге были использованы десятки спасённых фотографий, в том числе мои фотоматериалы древней чеченской архитектуры, петроглифов и каменных знаков. Моё авторство этих фотографий было отдельно указано в издании.
Всего же из всего архива удалось спасти более ста фотографий, случайно оказавшихся за пределами Чечни ещё до начала второй войны. Именно они и стали частью сохранившейся визуальной памяти о древней архитектуре и исторических символах Чечни.
На одной из страниц книги была оставлена фраза:
«И всем тем, кто осмеливается рисовать под бомбами».
Эта фраза очень точно передаёт атмосферу того времени.
Когда война ещё продолжалась, когда разрушались города и сёла, люди всё равно пытались фотографировать, записывать, рисовать, собирать материалы и сохранять остатки памяти народа.
Потому что многие уже тогда понимали: если исчезнет память — народ со временем начнёт исчезать вместе с ней.
Я хорошо понимаю цену утраты национальной памяти не только как исследователь или автор.
Мне самому пришлось через это пройти.
Во время Первой чеченской войны я руководил подпольным телевидением. После войны и в начале Второй чеченской войны продолжал снимать видеоматериалы, свидетельства происходящего, лица людей и саму атмосферу того времени.
Часть архива пришлось скрывать на оккупированной территории, закапывая материалы в землю, чтобы они не попали в руки российских силовых структур.
Позже возник тяжёлый вопрос.
Архив находился под землёй на оккупированной территории.
Со временем стало понятно: существует только два варианта.
Либо попытаться выкопать архив — понимая, что это может привлечь внимание и в случае обнаружения материалы могут попасть в руки федеральных структур.
Либо оставить архив в земле, осознавая, что со временем магнитные плёнки размагнитятся и материалы станут непригодными.
Это был выбор между возможной опасностью для людей и постепенным уничтожением самого архива.
И я выбрал оставить его в земле.
Фактически я сознательно понимал, что архив со временем погибнет. Но тогда мне казалось, что это меньшая цена, чем возможные последствия для людей, которые могли пострадать из-за этих материалов.
На этих видеозаписях были чеченские бойцы, случайные люди, жители, лица тех, кто мог быть опознан спустя годы.
И я понимал: если архив попадёт в руки российских карательных структур, пострадать могут не только участники войны, но и невинные люди, случайно оказавшиеся в кадре.
Тогда пришлось делать тяжёлый выбор.
Между архивом и человеческими жизнями.
И я выбрал человеческие жизни.
Позже я увидел ещё один трагический пример того, чем могла закончиться попытка сохранить подобные архивы.
Один мой близкий товарищ во время войны многие годы снимал видеоматериалы и фотографии, посвящённые трагедии, сопротивлению и героям чеченской независимости.
Это был огромный архив:
— кадры войны,
— разрушений,
— человеческих судеб,
— героев чеченского сопротивления,
— свидетельства целой эпохи.
Архив хранился у близких ему людей.
Но позже, во время зачисток, материалы были обнаружены федеральными структурами.
После этого были задержаны люди, в чьём доме находился архив.
Позже они не вернулись.
Эта история стала для меня ещё одним подтверждением того, что решение оставить мой архив в земле было правильным.
Потому что в условиях войны и оккупации архив переставал быть просто памятью.
Он становился угрозой для живых людей.
И это, возможно, одна из самых тяжёлых сторон чеченской трагедии.
Народ терял не только свою историю.
Народ снова и снова оказывался перед выбором: сохранять память — или спасать человеческие жизни.
И слишком часто цена сохранения памяти становилась человеческой жизнью.
Точно так же исчезли мои архивы газет, статьи, книги, собранные материалы, многие документы тех лет.
Фактически почти ничего не осталось.
И в этом тоже заключается одна из трагедий чеченской истории.
Чеченцы теряли не только людей.
Чеченцы снова и снова теряли память о самих себе.
Но здесь возникает главный парадокс.
Народ сумел сохранить себя как народ.
Сохранил язык.
Сохранил традиции.
Сохранил чувство достоинства.
Сохранил память о свободе.
Но не успел в полной мере создать единую систему сохранения собственной истории.
Память оказалась разорванной на эпохи.
Одни помнят Кавказскую войну.
Другие — депортацию.
Третьи — войны 1990-х и 2000-х годов.
Но отсутствует единая историческая линия, которая связывала бы всё это в общую судьбу народа.
Именно поэтому сегодня возникают тяжёлые парадоксы.
Даже после двух чеченских войн появились чеченцы, которые уже не воспринимают трагедии собственного народа как личную историю.
Это не просто политический вопрос.
Это следствие разрушения национальной памяти.
Империи всегда понимали одну вещь: народ без памяти легче разделить.
Поэтому уничтожаются архивы, рукописи, национальное образование, историческая преемственность, собственный взгляд народа на свою историю.
Когда память ослабевает, народ начинает смотреть на самого себя глазами чужой системы.
И тогда появляются люди, которые служат не памяти своего народа, а интересам империи.
Это было во все времена.
И чеченцы здесь не исключение.
Но задача сегодня не в бесконечных взаимных обвинениях.
Задача — восстановить основу национальной памяти.
Такую основу, где:
— признаются все трагедии народа,
— сохраняются документы и свидетельства,
— записываются рассказы стариков,
— фиксируется история каждого села и каждой семьи,
— создаётся единый народный архив,
— появляется национальная историческая культура.
У многих народов это существует.
Есть музеи памяти, национальные архивы, институты изучения трагедий, образовательные программы, единые дни памяти, государственные и общественные фонды сохранения истории.
У чеченцев многое из этого либо уничтожалось, либо так и не было восстановлено после войн и депортаций.
Именно поэтому сегодня особенно важны книги, архивы, документальные фильмы, записи свидетелей, народные воспоминания, сохранение истории тейпов, сёл и семей.
Наша работа над книгой «Память народа» — это не просто книга о прошлом.
Это попытка собрать разорванные части исторической памяти чеченского народа в единую историческую линию.
Потому что народ живёт не только территорией.
Народ живёт памятью.
Если память исчезает — народ постепенно начинает терять понимание самого себя.
Народ исчезает не только тогда, когда уничтожают его людей.
Народ начинает исчезать тогда, когда исчезает память о самом себе.
Главное, чего пока не хватает чеченцам, — это не героизма.
Герои были.
Не хватает восстановленной системы национальной памяти, способной соединить столетия трагедий, сопротивления и выживания народа в единую историческую память.
Руслан Тахаев
Книга «Память народа»
