Российские власти любят представлять свою страну как уникальное пространство «единства народов». Более 190 народов, десятки языков, сотни традиций, национальные костюмы, фестивали, концерты и официальные форумы регулярно используются как доказательство якобы гармоничного многонационального общества.
Но за этой тщательно выстроенной картинкой возникает принципиальный вопрос:
что происходит с народом, когда он перестаёт быть просто носителем фольклора и начинает требовать права говорить от собственного имени?
Именно здесь заканчивается кремлёвская «многонациональность» и начинается имперская политика.
Народы нужны Кремлю — но не как политические субъекты
Москва не отрицает существование народов России. Напротив, она активно демонстрирует их численность и культурное разнообразие.
В 2026 году российские власти проводят масштабную кампанию под лозунгом «единства народов России». На официальных мероприятиях подчёркивается, что в стране проживают представители более 190 народов. В феврале государственные мероприятия собрали молодёжь, представлявшую более 190 этнических общностей.
На уровне картинки всё выглядит впечатляюще.
Буряты демонстрируют национальные костюмы.
Татары проводят сабантуи.
Ненцы рассказывают о традиционном оленеводстве.
Якутские артисты представляют национальную культуру.
Народы Кавказа исполняют традиционные танцы.
Но российская система проводит очень чёткую границу.
Культура — да. Политическая субъектность — нет.
Народ может быть представлен на фестивале.
Но когда его представители начинают говорить о правах на землю, ресурсы, политическое самоуправление, независимое международное представительство или самоопределение, отношение государства меняется.
Империя любит фольклор
Это характерная черта имперской политики.
Империя может позволить покорённому народу сохранять песни, танцы, кухню и декоративное искусство.
Это даже выгодно.
Такое «разнообразие» позволяет империи говорить:
Посмотрите, мы не уничтожаем народы. Наоборот — мы их поддерживаем.
Но фольклор не создаёт политической автономии.
Можно иметь музей национальной культуры — и не иметь независимой организации, защищающей интересы народа.
Можно преподавать традиционные танцы — и не иметь возможности самостоятельно решать судьбу земли, на которой этот народ живёт.
Можно проводить фестиваль языка — и одновременно вытеснять этот язык из образования и общественной жизни.
Поэтому вопрос не в том, позволяет ли Москва народам быть «разными».
Вопрос в другом:
позволяет ли она им быть политическими субъектами?
172 организации — и показательный сигнал
Один из наиболее ярких примеров — преследование независимых представителей коренных народов.
В 2024 году российские власти объявили ряд организаций «экстремистскими», а затем в рамках дела так называемого «Форума свободных государств постРоссии» в террористический список были включены 172 организации.
Среди них оказался Aborigen Forum — независимая сеть экспертов и активистов, занимавшаяся правами коренных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока.
Международные правозащитные организации подчёркивают, что Aborigen Forum не занимался терроризмом. В 2024 году организация была объявлена экстремистской и после этого самораспустилась, однако позднее всё равно оказалась в террористическом списке.
Correctiv сообщает, что российское дело охватывало 172 предполагаемых «структурных подразделения», среди которых оказались организации, никогда не работавшие в России, а также структуры, не имевшие реальных связей с соответствующим «форумом».
Это уже не просто борьба с терроризмом.
Это борьба с независимым представительством.
Почему Кремль боится независимого голоса?
Потому что независимая организация создаёт политическую субъектность.
Если представитель народа может самостоятельно говорить с ООН, международными организациями, иностранными правительствами и СМИ, он перестаёт зависеть от Москвы как от единственного посредника.
Имперская система этого не терпит.
Ей нужна простая конструкция:
Москва → официальная организация → народ.
Независимый активист создаёт другую:
народ → независимый представитель → международное сообщество.
Для имперского центра это уже потенциальная угроза.
Ресурсы — главная причина
Особенно хорошо это видно на Севере, в Сибири и на Дальнем Востоке.
Там живут народы, традиционный уклад которых напрямую связан с землёй и природными ресурсами.
И именно там Россия добывает огромные объёмы нефти, газа, золота, угля и других ресурсов.
Поэтому вопрос прав коренных народов неизбежно становится вопросом:
кто контролирует землю — и кто контролирует её ресурсы?
Если местная община имеет реальный политический голос, она может требовать консультаций, компенсаций, защиты традиционных территорий и экологических гарантий.
Если независимое представительство уничтожено, остаётся гораздо более простая модель:
Москва определяет правила — корпорации добывают — регион выполняет.
Именно поэтому борьба за политическую субъектность народов неразрывно связана с борьбой против ресурсного колониализма.
«Представители народа» могут быть — но не должны быть независимыми
Ещё один важный элемент этой системы — создание контролируемого представительства.
Империя не обязательно стремится полностью убрать народы из публичного пространства.
Наоборот.
Ей нужны представители, которые могут выйти на международную сцену и сказать:
У нас всё хорошо. Государство поддерживает нашу культуру. Наши права защищены.
Такая система позволяет Москве одновременно подавлять независимых активистов и демонстрировать миру «многонациональную Россию».
Исследователи политики Кремля в отношении коренных народов описывали замену независимых голосов структурами, лояльными государству и корпорациям.
Таким образом, проблема не только в том, что голос народа подавляют.
Его могут заменить.
Та же модель работает на оккупированных территориях Украины
Российская политика на оккупированных украинских территориях демонстрирует тот же механизм в ещё более радикальной форме.
Сначала устанавливается контроль над территорией.
Затем — над административными структурами.
Затем — над образованием.
Затем — над исторической памятью.
Затем — над информационным пространством.
А потом Москва пытается убедить самих жителей, что российская власть естественна и законна.
Это уже не просто оккупация.
Это имперская трансформация общества.
Культура без свободы — это декорация
Именно здесь проходит главная граница.
Настоящее многонациональное государство не просто позволяет народам сохранять фольклор.
Оно предоставляет им возможность:
- создавать собственные общественные структуры;
- защищать свои земли;
- участвовать в принятии решений;
- представлять себя на международном уровне;
- сохранять свои языки;
- определять культурную и образовательную политику;
- говорить о своём политическом будущем.
Если всё это невозможно, а разрешено только петь песни и участвовать в фестивалях, это не политическое равенство.
Это этнографическая декорация империи.
Империя боится не разнообразия. Она боится свободы
В этом заключается главное противоречие кремлёвской модели.
Москва может гордиться сотнями народов и одновременно преследовать людей, защищающих их права.
Может проводить фестивали коренных народов и сажать в тюрьму их независимых представителей.
Может рассказывать миру о «дружбе народов» и одновременно называть организации, выступающие за деколонизацию, «экстремистскими» или «террористическими».
На этом противоречии держится значительная часть современной российской имперской пропаганды.
**Народ нужен Кремлю как культурный символ.
Но опасен — как политический субъект.**
Деколонизация начинается с права говорить
Поэтому будущая деколонизация России — это не только вопрос границ.
Это вопрос субъектности.
Кто имеет право говорить от имени народа?
Кто решает судьбу его земли?
Кто контролирует его ресурсы?
Кто определяет, на каком языке будут учиться дети?
Кто представляет его интересы в мире?
И наконец:
имеет ли народ право самостоятельно определять своё политическое будущее?
Пока ответы на эти вопросы определяются Москвой, «190 народов России» остаются прежде всего элементом имперского нарратива.
Настоящая деколонизация начинается в тот момент, когда народ перестаёт быть декорацией.
Когда он получает собственный голос.
И когда этому голосу больше не требуется разрешение имперского центра.
