Суждение о гибридном сползании человечества в Третью мировую войну лучше всего характеризует завершение первой четверти XXI века. Ликвидация мировой системы безопасности, созданной после Второй мировой войны, беспомощность глобальных институтов, потеря способности слушать и слышать друг друга, гибридность дружбы и вражды, насмешки над образованностью на фоне наступления популизма и магического мышления, в конце концов эрозия таких фундаментальных ценностей, как правда. Ни в чем нельзя быть уверенным до конца.
Нет согласия даже о том, началась ли уже Третья мировая война, или мы находимся только на пороге. Кризис доверия ко всем предыдущим договоренностям, на который словно нанизываются все другие нерешенные вопросы, становится все более похожим на «идеальную катастрофу» бронзового века (одновременного стечения всех возможных негативных обстоятельств), сегодня, как никогда, грозит перейти в качественное измерение.
Легкомысленное отношение к словам
Прежде всего, на что можно обратить внимание в этих обстоятельствах, это публичная риторика, которой избивают друг друга политические оппоненты. Все возможные президентские и парламентские выборы в разных уголках мира все чаще происходят не столько в плоскости противостояния идеологий, сколько между различными воплощениями популистских моделей vs отсутствие лидерства со стороны противоположной стороны, или между популистскими предложениями vs позицией политических лидеров, не утративших способность сверять свои действия.
В последнем случае политики часто делают то, что должны в таких крайне неблагоприятных обстоятельствах, закрывая своим лидерством лакуны, за которые формально должны нести ответственность их идеологические оппоненты. Сам факт, что политик называет себя правым, левым или либералом, еще ничего не означает. Если в ХХ ст. противостояние идеологий и конфликт интерпретаций обусловливали реальную «горячую» войну, теперь мы имеем дело с хаосом, балансирующим между фетишизацией идеологий и поверхностностью постправды.
Совершенно не принимаем во внимание тот факт, что в любые исторические эпохи определенные политики пытались вводить в заблуждение массовую аудиторию, прикрываясь идеологическими лозунгами. Также речь не идет о удержании равновесия политической системы из-за своеобразного исправления «перекосов»: правое нужно там, где слишком много левого – и наоборот. Явление фетишизации любой идеологии связано с авторитарным трендом идентификации и осуждения или даже обезвреживания другого, то есть инакомыслящего. Подобная стратегия с древних времен определяется следующим образом: «кто не с нами, тот против нас».
Замысел общественной гармонии здесь уступает стратегии эксклюзивности. Так, принудительные к либерализму, в т.ч. связанному с концепциями т.н. сознанием, связывающим с феноменом постправды. Такое взаимоисключающее противостояние делает невозможным общественный диалог и возможность государственной системы адекватно реагировать на общественные потребности.
Президенты Соединенных Штатов и России одновременно заявляют о своей приверженности идеологии консерватизма, включая внимание к семейным ценностям, а европейские правые, связанные с глубокими национальными традициями, пытаются отличить себя от «крайне правых», называясь «правоцентристами». Упомянутые мною «глобальные консерваторы» (это оксюморон, поскольку консерватизм всегда опирается на конкретные национально обусловленные культурные и политические традиции) считают либерализм сатанизмом, в то время как сторонники «фетишизации либерализма» считают любые проявления другой политической позиции фашизмом.
Вместе с тем, ответственно укоренившиеся в своих национальных политических системах европейские левые, не хотят быть приписанными к «крайне левым», которых на самом деле бывает трудно отличить от «крайне правых», в частности, учитывая, что оба экстремальных проявления в основном финансируются той же россией.
Путинский режим, как и прежде глобальное большевистское ленинское движение, остается наиболее искусным политическим маркетологом современности, главным бенефициаром манипуляций массовым сознанием и международным коррумпирующим фактором. Политическое руководство России представляет себя озабоченными консерваторами, хотя на самом деле состоит из российских империалистов и шовинистов, или же из переобутых после 1991 года коммунистов, о симпатиях к которым идейные европейские левые предпочли бы никогда не вспоминать.
«Умеренные левые», или «левоцентристы» в Европе все больше идентифицируют путинский режим как фашистский, а не тот, который во времена СССР для многих выглядел альтернативой «несправедливому» западному капиталистическому обществу. Кто есть кем и кто кому в Западном мире с идеологической точки зрения – большой вопрос, скорее большой набор вопросов.
Гибридное несоответствие политических идеологий содержанию реальных действий определяет пространство постправды, что в первую очередь означает отсутствие правды. Причем источником такого рода проблем выступают не авторитарные политики, а сетевая, сегментированная по интересам массовая аудитория, желающая быть манипулированной, выбирая не понимание целостной картины мира и надежные источники информации, а удобные и комфортные для себя новости. Социальные сети удовлетворяют информационные потребности различных групп, на которые разделены не государственными границами, а социальными сетями, нации.
Важно, что слова не только отражают, но и формируют реальность. Итак, люди все больше теряют общее понимание того, в каком мире они живут, на какие ценности опираются. Этическое измерение политического взаимодействия также приобретает относительной характер, доверие исчезает, уверенно себя чувствуют только те, кто сознательно лишает политическую риторику сущих идеологических различий.
Очки национальных интересов
Геополитический вес Китая, модернизация политической культуры которого опирается на марксистскую риторику русского советского образца, выступает фоном для очевидной несостоятельности Западного политикума найти ценностную почву для восстановления системы международной безопасности. Так же, как и в России, адаптация марксизма в Китае лишь укрепила национальные коллективистские и империалистические традиции.
Очки национальных интересов следует надевать всегда, если мы не хотим быть введены в заблуждение какой-нибудь очередной популистской риторикой. Соответственно нам следует обратить внимание на то, что концепт национального государства не теряет своей актуальности в нынешнем глобальном мире.
Среди аргументов в пользу национального фактора, в частности, называется возможность реализации свободы слова и других политических прав и свобод в обществе, которое выдвигает соответствующий запрос и нуждается в них. Не существует никаких глобальных свобод, кроме регламентируемых национальными законодательствами. То есть каждая нация получает то, что хочет иметь и готова отстаивать в пределах собственных границ.
Разговор о свободе сам по себе еще не переходит в размах жупелом либерализма, который стигматизирует политических оппонентов. Это происходит тогда, когда права человека противопоставляются правам нации. Вспомним 1991 год давление лидеров Западного мира на Украину оговорками против «разрушительного национализма» в пользу сохранения СССР, которого преимущественно упрекали не империализмом, не оккупацией чужих территорий, не преступлениями против человечности, а именно игнорированием прав человека.
До самого своего краха Советский Союз рассматривался в категории «великого союзника» Запада в антигитлеровской коалиции во время Второй мировой войны. В то же время, сам СССР принимал участие в совершенно иной, выдуманной им самим «великой отечественной войне», чтобы отвлечь публичное внимание от сотрудничества с гитлеровской Германией. Таким гибридным путем первая в мире страна советов фактически получила индульгенцию на политические репрессии, геноциды, коммунистическое мракобесие, русский шовинизм и империализм.
Позже Холодная война опиралась на идеалистическое противостояние между государствами свободного мира и странами социалистического лагеря. Однако после падения «железного занавеса» крупные рынки постсоветского мира и «развивающихся стран» («третьего мира», «глобального Юга» – эти определения постоянно меняются) коррумпировали «свободный мир» быстро и достаточно успешно. Ценностный фактор вроде бы отходит на второй план.
Ценностный поворот
Украина ворвалась на геополитическую арену трагичностью Чернобыльской катастрофы, нерелевантностью своего ядерного разоружения, тремя революциями (Студенческой на граните, Оранжевой и революцией Достоинства) и глобальным стрессом от российско-украинской войны. Идейная стойкость украинцев и их фантастическая самоорганизация без преувеличения показали ценностный поворот в восприятии картины мира. Нельзя сказать, что мир уже изменился к лучшему. На самом деле мало кому хотелось выходить из бизнеса привычных противостояний. Психологическая травма интеллектуального и политического Запада от падения предыдущих ложных представлений о своих друзьях и врагах оказалась настолько глубокой, что СССР/Россия до сих пор занимает в его воображении важное место.
С другой стороны, когда речь заходит о нынешней российско-украинской войне, это уже не только ценности как таковые. У участников политического разговора все больше возникает необходимость рефлексии над тем, «кто мы являемся» (т.е. сами собеседники) в современном мире. Возникает необходимость выбирать украинскую или российскую сторону, со всеми сопутствующими последствиями. Становится понятным, что феномен национальной идентичности тесно переплетается с политической идентичностью.
В том числе, что российская идентичность полностью совпадает с имперской. Это означает, что у русских нет ни собственной истории, ни территории. Кстати, в украинской традиции россия – это «тюрьма народов». Следовательно, ценностный ряд, на который опирается российское общество, ошибочен. Он состоит из того, что было украдено или сфальсифицировано. Именно поэтому у России нет демократических традиций, нет нужды в свободе слова и других политических свободах. В политическом смысле быть русским означает иметь авторитарное сознание, чувствовать себя комфортно в условиях тирании, быть индифферентным к праву и справедливости, не иметь собственного мнения, а также быть полностью лишенным человеческого достоинства.
Большой вопрос возникает даже по поводу того, кого можно считать собственно русскими, учитывая, что российская армия – это просто люди с российскими паспортами, подавляющее большинство которых относится к представителям порабощенных народов, родина которых была в разные исторические периоды оккупирована россией.
В то же время, быть украинцем означает требовать для себя как можно большего частного пространства, в т.ч. для собственной инициативы, иметь свободу выбора, возможность свободно выражаться и обязательно иметь большую ироническую дистанцию до любых властных факторов. Украинец признает ответственное лидерство, но ни при каких условиях не принимает тиранию, потому что у него есть достоинство. Нынешняя война определяет цивилизационный разлом, в котором плюралистическая украинская политическая культура противостоит авторитарной русской.
Однако привычная картина мира, возникшая еще при Холодной войне, до сих пор имеет значение. Для многих остается загадкой, откуда Украина взялась. Ведь все так было так хорошо, в частности, понятно, как вести себя с СССР, а потом вести бизнес с россией. И здесь – какая-то «новая» страна, вместе с сопутствующей историей национально-освободительного движения, которое также, как оказалось, мешало всем, кто отрицал право украинцев иметь свое государство. Хотя при желании можно было догадаться, что именно в этих традициях следует искать корни неожиданной для многих идейной и милитарной готовности украинцев защищать свое государство.
После коллапса Советского Союза и созданного им «социалистического лагеря», все больше проявляется тот факт, что некоторые украинские соседи боролись не только за восстановление собственной государственности. европейского будущего, а о моделировании враждующего прошлого. В украинской политической традиции не осталось никаких старых счетов, намерений отомстить своим бывшим европейским оккупантам, или каким-то другим способом вернуть время назад.
Украинский освободительный национализм всегда требовал «правого» внимания к корням и традициям, которые должны стать фундаментом будущего украинского государства, давая себе отчет в том, что «левая» концепция социальной справедливости может быть воплощена только при условии «национального освобождения», то есть восстановления собственной государственности. Сюда нужно добавить магические для украинцев понятия «свобода» и «справедливость», стремление быть свободным человеком, живущим в свободной стране, то есть пользующимся такими «либеральными» достижениями, как свобода слова и свобода выбора.
Украинское освободительное движение теперь теряет свой альтернативный к разным оккупантским режимам характер и становится естественным охранником собственного государства, в частности, превращаясь в (вооруженное) критически мыслящее гражданское общество. В то же время, эксперты отмечают субкультурный, или даже, в известной степени, маргинальный характер многих западных политических движений самых разных идеологических расцветок, которые участвуют в создании смертельно безответственного «хаоса по интересам».
Украинская перспектива мира доверия и уважения друг к другу
Мы приходим к выводу, что эффективное Украинское государство, с большими традициями антиимперского и антиколониального сопротивления, требует баланса всего политического спектра с целью укрепления собственной государственной независимости. Только тогда, наконец, будем иметь здоровую общественную жизнь. В свою очередь политическая конкуренция на национальном уровне должна исходить из предпосылки того, какая политическая сила в определенных политических обстоятельствах может сделать больше для Украины.
С такой точки зрения, любые «правые» интернационалы так же опасны, как и «левые» международные объединения, инициированные когда-то Советским Союзом. Поскольку они отрицают необходимость пользоваться «очками национальных интересов», отвлекая внимание от того, кому именно нужен такой «белый шум».
Итак, обращаясь к украинской освободительной традиции, можем утвердить следующее. Во-первых, сейчас мы находимся на этапе не обретения, а сохранения украинской государственности, что требует именно здоровой общественной жизни и чувства ответственности за общее будущее. В-третьих, победа Украины сделает наш мир лучше в человечном и ценностном смысле.
Следовательно, на международном уровне главным маркером настоящих и потенциальных украинских союзников является не политическая самоидентификация политических сил в их национальных контекстах, а то, насколько они уважают суверенитет и понимают украинские национальные интересы. Не слова важны, а действия. Хотя и слова также важны, поскольку они формируют нашу действительность. Взаимное уважение, из которого вырастает доверие, – это те главные критерии, которые свидетельствуют, кто являются друзьями Украины, то есть, кто заслуживает уважения и ответного доверия.
Сергей Квит,
профессор Могилянской школы журналистики НаУКМА
Стоп-фейк
